Мне повезло в жизни – я видела Неру! И Индиру Ганди! Своими глазами! Вот как это случилось! В начале июня 1955 года мне предстояло отправиться в пионерский лагерь – впервые, на все лето, на три смены. В школе я еще не училась, только осенью собиралась пойти в первый класс. И в преддверии грядущего испытания родители решили устроить праздник – день накануне отъезда провести на выставке достижений народного хозяйства (ВДНХ), в народе звавшейся попросту Сельскохозяйственной.

Более всего потрясали на выставке павильоны южных республик. О, какие грандиозные холмы гранатов и персиков, какие виноградные хребты, горы каких яблок и груш ошеломляли взоры и раздражали обоняние посетителей, как алкали этой фруктовой плоти и этого сока организмы советских граждан, и во сне не видавших подобного изобилия (разве что в фильме «Кубанские казаки»), но поголовно страдавших жесточайшим авитаминозом.

А как ошарашивали деревенским луговым запахом свежескошенной травы уходящие едва ли не за горизонт стойла супербыков небывалых мужеских статей! А павильоны, населенные великолепными, будто бы свежевыбритыми и только что из-под душа хряками и их подружками – выскобленными до нежного розового сияния рекордистками-свиноматками, каждая с сонмом очаровательных поросят! Глядя на эту прелесть, посетители хором вспоминали стихотворение Льва Квитко: «Анна-Ванна, наш отряд хочет видеть поросят», вдохновенно переведенное с идиш советским дворянином Сергеем Михалковым (пример интернационализма и дружбы народов в действии).

В некоторых павильонах что-то съестное можно было даже купить – какие-то копчености, нечто консервированное, и, не поверите, фрукты! Мы-то по причине вынужденного аскетизма ничего такого не покупали, но народ, помнится, метался от павильона к павильону с туго набитыми авоськами. Продуктовых запасов мы на ВДНХ не делали, зато в главном, в том, чем славилось райское это местечко, и о чем слагались легенды, себе не отказывали. Конечно же, речь о сосиске, вложенной в хрустящую булочку! В начале 50-х все сосиски были неплохи. Но будничные сосиски соотносились с выставочными, как, к примеру, пик Сталина (ныне пик Исмаила Самани) соотносится с одним из семи московских холмов, в наши дни неразличимых простым глазом; как Миссисипи Геккельбери Финна с апрельским ручейком, струящимся по обочине Мансуровского переулка; как собрание сочинений Чарльза Диккенса в тридцати тисненых темно-зеленых томах с книжицей Николая Носова «Витя Малеев в школе и дома» в хлипкой бумажной обложке.

Самое удивительное, что сосисок на ВДНХ всегда хватало на всех, продавались они через каждые десять метров, и очередь к сосисочной тележке никогда не превышала десяти человек. Гражданам, утолившим голод этой отменной пищей, верилось, будто в стране и вправду настало изобилие. Но отчего-то розовые эти сосиски, изнемогавшие, истекавшие сосисочным соком, никоим образом не ассоциировались в сознании граждан с прелестными поросятками, над которыми все мы, счастливые едоки сосисок, только что кудахтали и таяли от умиления… До чего же изощрено человеческое сознание и как надежно защищена наша совесть!

Наевшись сосисок и запив их газировкой с сиропом (вишневым или малиновым), нацеженными теткой в белой робе из двух узких стеклянных сосудов (пили все из одного и того же стакана, наскоро ополоснутого газированной продавщицей посредством игрушечного фонтанчика), вспоминали о насущном. И взоры публики обращались к общественным туалетам. Кстати говоря, слово «туалет» в значении «отхожее место» для поколения родителей, а тем более бабушек и дедушек, звучало непроходимой пошлостью. То, уже ушедшее поколение, пользовалось для тех же целей словом «уборная», вовсе не считая его вульгарным.

Так вот, уборные на ВДНХ заслуживают отдельного отступления. Унитазы-то в интерьерах общественных отхожих мест встречались в те времена крайне редко, широко бытовали исконные российские дыры в полу, своего рода провалы в преисподнюю – но ведь и они бывали разного качества. Туалетные дыры на ВДНХ выглядели, употребляя сегодняшнюю лексику, гламурно. Справа и слева от дыр располагались аккуратные, выполненные контррельефом силуэты человеческих ступней идеальных очертаний, не деформированных жизнью и не расплющенных плоскостопием. Руководство к действию и гарантия соблюдения первейших гигиенических правил, облегчающая добросовестным гражданам пользование туалетными услугами. Жаль не припомню, какому размеру обуви соответствовали эти силуэты. На всякий случай объясняю по ходу дела: если рельеф – это выпуклое изображение, и в этой технике создавались античные, а также позднейшего времени камеи, к примеру, камея Гонзаго, то контррельеф явление прямо противоположное – это углубление в камне, и таким манером резали античные геммы-печатки. Рискуя шокировать читателя, настаиваю, что античные геммы и те самые следы ступней по технике исполнения родственны друг другу.

В те давние времена общественные уборные на ВДНХ скрывались за заборчиками, сколоченными крест-накрест из узких планок, густо оплетенных девичьим виноградом. Внутрь попадали сквозь укромные воротца, едва различимые в виноградных кущах. Выглядели эти заведения так поэтично, что посетителей выставки так и тянуло юркнуть под их буколическую сень. Не припомню, оснащались ли те пасторальные ватер-клозеты раковинами и кранами с водой, что же касается туалетной бумаги, то она в сознании советских граждан еще не менее полутора грядущих десятилетий оставалась синонимом газетной. Удивительно другое – никаких признаков фольклора на стенах этих общедоступных учреждений не припомню! Даже не знаю, стоит ли сравнивать ту виноградную ретро-идиллию с сегодняшним кафельным хайтеком, и в чью пользу будет это сравнение…

Однако пора объяснить, что и в эти скромные постройки, так же, как и в помпезные павильоны, и в поражающие воображение фонтаны, в каждую вроде бы самую незначительную выставочную деталь вложили душу (множество душ) сотни архитекторов и художников. Не знаю, как обстояло в архитектурной среде, но семьи многих нищих московских художников, пристроившихся к этому делу, существенно поправили свое материальное положение. Работы было невпроворот, и платили за нее неплохо. Интерьеры павильонов нуждались в огромном количестве росписей, а также в десятках тысяч таблиц, витрин и стендов, несущих в народ внятную информацию обо всем на свете.

Увы-увы, сейчас почти никого из этих тружеников не осталось, но я наслушалась восторженных воспоминаний старших своих друзей и знакомых о том благодатном периоде их жизни. Люди добросовестные, с отменной школой, выпускники европейских академий, отечественного Вхутемаса (а самые молодые Строгановского училища и института им. В.И. Сурикова), истинные профессионалы, дорожившие репутацией и возможностью заработать деньги не тошнотворной «халтурой», а «халтурой» удобоваримой, почти приятной, они и вправду вкладывали в эту работу душу. В данном случае термин «халтура» означает всего лишь приработок, а отнюдь не наплевательское, априори недобросовестное отношение к делу. Халтуре в дурном смысле этого слова на ВДНХ места не было, потому что работу принимал многолюдный и чрезвычайно компетентный художественный совет, состоявший из серьезных художников, людей в большинстве своем немолодых, с авторитетной профессиональной биографией. Все сделанное предъявлялось совету (бывало, что и по много раз), корректировалось им и оценивалось по определенной шкале. То есть к самому пустяковому изображению применяли те же критерии, что и к жанровому живописному сюжету из жизни орденоносного колхоза, и к групповому портрету передовиков сельскохозяйственного или промышленного производства.

На заре единовластного воцарения Никиты Сергеевича, а именно, после его возвращения из Соединенных Штатов, художники, обслуживавшие ВДНХ, получили бездну новых заказов. А все благодаря зародившейся в душе вождя и ставшей притчею во языцех фанатической страсти Хрущева (в народе – Хруща) к кукурузе. Иначе как царицею в эпоху моей начальной школы эту сельскохозяйственную культуру не называли. То есть в кратчайшие сроки требовалось заполонить ВДНХ изображениями Кукурузы с большой буквы. И моя старшая подруга Виктория Ильинична здорово процвела на кукурузной ниве и укрепила жизненный тонус своей семьи. Виктории Ильиничне прекрасно удавались кукурузные образы, в том числе метафорические. Из-под ее рук они выходили обаятельными и веселыми, в точности такими, как она сама. Вообще же, все кукурузные образы неуловимо напоминали своих создателей, помнится, встречались среди тех початков и добродушные простаки, и хитрецы, и унылые пессимисты, а также скупердяи и циники. Бывало, угадывалась даже национальная принадлежность автора. Этот забавный феномен общеизвестен. Ежели, к примеру, посадить десять художников рисовать одну и ту же модель (хоть мужскую, хоть женскую, одетую или обнаженную), а потом сравнить результаты, окажется, что в каждом изображении присутствует сходство с автором.

***

Над выставкой достижений народного хозяйства вечно клубилось праздничное возбуждение, а в тот июньский день, с которого я начала свое ковыляющее повествование, тем более, потому что прошел слух, будто с минуты на минуту сюда прибудут гости Москвы, прекрасные индийцы Джавахарлал Неру и Индира Ганди. Прибудут и сразу же направятся в павильон «Машиностроение». Вслед за народом туда рванули и мы. Осведомленные граждане давным-давно заняли лучшие места, но и нам удалось притулиться на антресолях, в первом ряду, у самых перил. Не помню, долго ли, коротко ли ждали индийцев, но внезапно гул голосов стих, и в дверном проеме, в контражуре, возникли две фигурки в белом – Джавахарлал в традиционном своем наряде (узенькие брючки, нечто вроде белого лапсердака, шапочка наподобие пилотки, стек, гвоздика в петлице) и юная тоненькая Индира в сари и легком покрывале, накинутом на гладкую темноволосую головку. Отец с дочерью вступили в павильон и замерли на пару секунд (видно, в угоду фотокорреспондентам). На свое счастье замерли, потому что в следующее мгновение павильон ахнул множеством синхронных ахов.

А ахнул он от того, что перед посланцами мира, буквально под ноги Индире, упал с деревянным стуком некий, не сразу опознанный сигарообразный предмет. Сверху упал, будто бы с неба свалился (на самом-то деле, с наших антресолей). Ни Джавахарлал ни Индира даже не вздрогнули (вот что значит восточное самообладание), а некто из охраны ястребом ринулся на предмет и накрыл его своим телом. И что же это было? А была это всего лишь палка сырокопченой колбасы весом не более килограмма, выпавшая сквозь перила антресолей из переполненной авоськи одного из наших соотечественников, счастливо отоварившегося на выставке дефицитным продуктом. Батон подняли, предъявили собравшимся – великим и малым, малым и великим, и павильон машиностроения сотрясся таким дружным смехом, что антресоль наша задрожала мелкой дрожью (по счастью, в резонанс не попала). Вот уж действительно: хинди-руси бхай-бхай! Не знаю, последовали ли репрессии после того колбасного теракта, и кто от них пострадал, но сырокопченый батон владельцу не вернули, потому что этот мистер (или миссис) Икс скрылся в толпе, растаял, испарился и правильно сделал, мало ли чем это могло для него обернуться. Сталина-то с Берией уже пару лет с нами не было, но и ХХ съезд еще не случился, репрессивная машина хоть и сбавила обороты, но крутилась. Неизвестно также, кто присвоил этот свалившийся с неба сырокопченый сувенир, во всяком случае, не Джавахарлал с Индирой, по слухам убежденные вегетарианцы… Известно другое, а именно, что обыкновенно история повторяется дважды, первый раз в виде трагедии, второй – в виде фарса. Увы, в случае с Индирой Ганди все случилось ровно наоборот.

***

Помнится, сосед по антресолям, на волне всеобщего воодушевления внезапно и горячо полюбивший моих родителей, настойчиво звал их отметить счастливое событие в павильоне виноделия, скрывавшемся на выставочной периферии. Вроде бы выстоявшие очередь и попавшие внутрь счастливцы что-то там дегустировали, какие-то грузинские вина, армянские коньяки… Но мы приглашение отклонили, бежали со всех ног от назойливого знакомца, и только гораздо, гораздо позже описываемых событий, спустя целую вечность, на исходе одиннадцатого класса, я нежданно-негаданно посетила это злачное местечко.

Одноклассница моя Танька Лебядкина (не подруга и даже не приятельница) прослышала, будто где-то возле ВДНХ есть шанс обрести белые туфли, без которых ну никак нельзя явиться на выпускной школьный бал. Большего конфуза, чем туфли не белого, а какого-либо иного цвета, нельзя было и вообразить. Хлопоты вокруг туфель объединили нас с Танькой, и пасмурным весенним днем, сразу же после школы, мы отправились в этот мифический магазин, который, как и следовало ожидать, оказался плодом Танькиной фантазии. С горя решили прогуляться по выставке и нечаянно вышли к этому загадочному, окруженному аурой порока павильону виноделия, деревянному строению, не помпезному, но с претензией на экзотику.

И вот вам картинка: две юных девицы с портфельчиками, в тесноватых школьных платьицах с белыми воротничками и с комсомольскими значками на черных фартуках (приколотых слева, со стороны сердца), то ли прямо с большой перемены, то ли с комсомольского собрания, входят в павильон, где за высокими столиками там и сям маячат невнятные личности, судя по всему, завсегдатаи. В центре павильона стойка полированного дерева, за стойкой на фоне полок, укомплектованных бутылками разнообразных цветов и небывалых форм, оживившийся при виде нас бармен. Постепенно оживляются и невнятные личности, окружают нас, скалятся, отпускают шуточки – сон Татьяны Лариной в натуре. Что делать? Бежать под смех и улюлюканье сомнительной публики, да к тому же после фиаско с туфлями? Ну, уж нет! Чтобы не потерять лица решили выпить по бокалу грузинского вина. Выпили, повеселели. Вроде бы не так уж и страшно стало. После вина бармен предложил по рюмочке французского напитка с экзотическим названием «арманьяк» и шоколадку на закуску. Я представила, как эффектно прозвучит это слово в кругу моих приятелей и приятельниц из художественной школы и выпила арманьяка. От продолжения попойки устояла исключительно потому, что исчерпала лимит, а сорок рублей, накопленные вдвоем с мамой на «выпускные» туфли, считала суммой неприкосновенной. Я-то, здравомыслящая особа, на арманьяке остановилась, а Танька вошла в раж, воодушевилась мужским вниманием, завелась, лихо опрокинула еще рюмку, еще… В конце концов, Таньку так развезло, что мы с трудом выбрались наружу, бесконечно долго плутали по выставке и до метро добрели в глубоких сумерках. Безобразие это случилось в 1966 году, через пару лет после свержения Хрущева. Пейзаж страны, в том числе и выставки достижений народного хозяйства, успел измениться.

***

К тексту этому худо-бедно подверстывается еще один сюжет, в котором участвует пара, симметричная Джавахарлалу Неру с Индирой Ганди, ничем по сути не уступающая харизматическим индийцам, любимцам мирового сообщества. В середине 70-х нам с мужем моим Евгением довелось оформлять в издательстве «Детская литература» книгу «Одиссея голубого огня». Познавательную книжку о происхождении газа, добыче его и транспортировке написал славный тандем – отец с дочерью. Чрезвычайно благообразный, седовласый, похожий на Жана Габена джентльмен Юлий Боксерман (некогда крупная фигура в министерстве нефтяной и газовой промышленности), и дочь его, журналист Тамара Юльева, приятнейшая гостеприимная дама.

К работе мы отнеслись серьезнейшим образом и первым делом ринулись на ВДНХ в павильон «Газовая промышленность» за материалом для книги. Стояла зима, и хотя выставка пустовала, тут и там дымились мангалы, пощипывало в носу от ароматов лука и маринада, жарились шашлыки, давно уж вытеснившие легендарные сосиски. Впрочем, сосиски эпохи советско-индийской дружбы, составлявшие некогда приятнейший симбиоз с хрустящими булочками, вымерли как динозавры задолго до нашей встречи с Боксерманами. Конечно же, в тот день мы совместили полезное и приятное – заели газовые впечатления шашлыками и навестили заскучавших в зимнем запустении быков и свиней – правнуков давних наших знакомцев.

Боксерманов тронуло вдумчивое отношение молодых художников к делу, но особенно их умилила наша вылазка на ВДНХ. И в течение двух или даже трех месяцев мы регулярно являлись к милейшим авторам, в их дом на Зоологической улице, обсуждали сделанное, выслушивали пожелания, пили кофе – короче, работа кипела. Боксерманы оказались людьми дотошными, вникали в каждую мелочь, снова и снова возвращались к уже утвержденным иллюстрациям и схемам. Наконец, работу мы завершили, с авторами расстались самым дружеским образом, иллюстрации редактор одобрил и утвердил. Но накануне окончательной сдачи огненной нашей одиссеи, снова позвонили Боксерманы и попросили зайти, чтобы еще один самый последний разочек взглянуть на работу и выпить кофею. Делать нечего, пришли, принялись в который уж раз рассматривать оригиналы, и в самую последнюю минуту на одной из схем наш Жан Габен обнаружил… о, ужас... не хилую ошибочку. Город Ленинград в нашей интерпретации оказался городом Ленингад – не больше и не меньше!

В те времена для изготовления подобного рода схем использовались поистине ювелирные технологии. Тексты (самые протяженные и в любом количестве) выклеивались по буковке. Мы поднаторели в этой китайской работе, пользовались хирургическими инструментами – тонкими ножничками, пинцетом, офтальмологическим скальпелем. Выклеенное, вычерченное, вычищенное Женя переснимал и печатал в собственной фотолаборатории. Возились-возились, а кошмарную ошибку прошляпили. Хорошо еще на дворе стояли 70-е годы, а не 30-е или 40-е. Но если бы не дотошные наши авторы, великолепные Боксерманы, не сладко бы всем нам пришлось. А ведь что это по сути своей было, если не попытка теракта, не колбасного, но идеологического?

***

А вот еще одно посещение той же местности, случившееся в апофеозе эпохи застоя, в самый удушливый, самый безнадежный его период, в один из майских праздничных дней 81-го года. То есть дочери нашей было ровно столько же лет, сколько мне в день памятной встречи с Джавахарлалом и Индирою. Не исключено, что подсознательно я мечтала о подобном чуде и для дочери. Однако вместо чуда случилось странное. Едва мы вошли на территорию выставки, как меня охватило немотивированное отчаяние – все-все вокруг показалось мне омерзительным: все песни из репродукторов, звучавшие во сто крат громче, чем способно воспринять человеческое ухо, вся публика, все съестные запахи, отчего-то не соблазнительные, а тошнотворные. У художника Андрея Костина есть серия очень жестких в отношении окружающего социума офортов якобы по мотивам произведений Зощенко. Так вот, мне почудилось, будто мы оказались внутри одного из Андрюшиных листов. Не такой уж я мизантроп и тем более не плакса, но в тот день села на скамейку в лысоватом скверике и разревелась. Дочь с мужем изумились, испугались, увели меня с выставки и всю в слезах поместили в вагон метро. Казалось, отчаянию моему не будет конца, но вдруг я увидела двух женщин напротив – мать и дочь, вроде бы с самыми обыкновенными, однако социально близкими физиономиями. Всю дорогу от станции метро ВДНХ до Проспекта Мира я не сводила с них глаз, вкушала противоядие. И за несколько минут мизантропию свою излечила, приступы, подобные этому, до сего дня не повторялись, и ту майскую впечатлительность на грани шока вспоминаю с недоумением.

***

А вот еще один мемуар о посещении уже не выставки достижений народного хозяйства, но всего лишь Всероссийского выставочного центра с лаконичной аббревиатурой ВВЦ. В апреле месяце некоего тоже уже давнего года подруга, человек творческий и бесконечно изобретательный, решила отпраздновать день своего рождения не в тесной квартире, а устроить друзьям концептуальный сюрприз на лоне природы. Гостям предложили собраться перед центральным входом, известным всему миру сооружением, некогда символом ВДНХ. Кое-кто приехал на велосипеде, остальные явились пешком. Немаленькой компанией, заинтригованные затеей, тронулись в путь. Не торопясь, с ностальгическим смаком продрались сквозь пестрое выставочное мельтешение и пронзительный гвалт репродукторов, сфотографировались на фоне сияющего сусальным золотом фонтана «Дружба народов», убедились, что все павильоны, все закусочные, все рестораны и все мангалы на своих местах и завершили марш-бросок на задворках ВДНХ под железнодорожным мостом через речку Лихоборка. В канаве под насыпью среди мусора, необратимо утратившего индивидуальность и давно уж превратившегося во множество артефактов (а все гости неплохо в них смыслили), хозяйка праздника раскинула скатерки-самобранки, разложила угощение новейших времен (нарезки, колбаски, оливки, орешки), и начался пир горой. Напившись и наевшись, самые храбрые гости принялись взбираться на насыпь, балансировать на гудящих рельсах, с риском для жизни карабкаться ввысь по конструкциям грандиозного моста, бравировать и кичиться друг перед другом храбростью, полоскать руки в бурливом и пенистом речном потоке. Увы, после невинной водной процедуры кисти рук храбрецов побагровели и распухли. Видно, поэтично пенилась и бурлила не сама Лихоборка, а слитые в нее отходы неведомого промышленного производства.

На пару часов мы уютно обжились под железнодорожным мостом, и не подозревая о том, что на этом самом месте раскинулся некогда цыганский табор, жестоко разогнанный в 1934 году сотрудниками НКВД. О, как безмятежно кейфовали мы под насыпью во рву некошеном, а в вышине, заглушая тосты и заслоняя небеса, с угрожающим ревом проносились бесконечные товарные составы, мост нависал над нами, скрежетал, хрипел, рычал и содрогался. С наступлением сумерек пришлось покинуть уютный бивуак и повторить марш-бросок в обратном направлении – мимо мангалов, закусочных, фонтанов и павильонов, сквозь гвалт и мельтешение, к вратам, на сей раз вон из рая.

***

Конечно, можно было бы извлечь из неглубоких недр памяти немало иных жизненных эпизодов, связанных все с тем же, то более, то менее (в зависимости от десятилетия, стоявшего на дворе) благоустроенным кусочком московской земли. К примеру, припомнить прогулки в тех райских садах, где посетители невольно вспоминали о прародителях своих Адаме и Еве. И хотя у всех нас, как у собак Павлова, текла слюна при виде яблок и груш невиданных размеров и сочности, граждане и гражданки не попадались на коварные удочки и не срывали обманчиво доступные плоды, а исключительно любовались ими.

Можно было бы вспомнить и об Институте промышленной эстетики, приютившемся на окраине ВДНХ – некогда самом прогрессивном, самом левом и самом клевом из всех советских учреждений. Или посмеяться над эпопеей покупки единственной в моей жизни шубы, случившейся во времена оккупировавшего выставку бескрайнего неуправляемого торжища. Короче говоря, развести турусы на колесах на любую из этих (или иных) тем. Однако, пытаясь следовать мудрому совету Неру (см. эпиграф) и щадя гипотетических читателей, не стану этого делать.

Скажу только, что в современной жизни на ВСХВ-ВДНХ-ВВЦ время от времени происходит нечто позитивное – устраиваются книжные ярмарки, выставки цветов, какие-то фестивали. Но я забегаю туда редко, на одну только минуточку и с единственной целью – за сушеными грибами, которыми торгует на ярмарках, приуроченных к Рождеству и Пасхе, артель «Пермская береста». А забежав на минуту, я не в силах отказать себе в удовольствии взглянуть одним глазком на фонтан «Дружба народов», созданный (равно как и «Золотой колос», и «Каменный цветок») по проекту архитектора Котэ Топуридзе, мужа домоправительницы Шерлока Холмса миссис Хадсон (она же черепаха Тортилла, в реальной жизни – Рина Зеленая). Некогда, заслышав по радио Ринин голос, без намека на слащавость имитировавший забавные детские монологи, все население нашей квартиры, независимо от возраста и социальной принадлежности, бросало сковородки и сковородники, кастрюльки и гусятницы, мясорубки, терки, скалки, шумовки, поварешки, деревянные толкушки, алюминиевые бидоны, чугунные утюги, жестяные корыта и оцинкованные стиральные доски, а также щипцы для завивки волос и рейсфедеры для выщипывания бровей (да-да, именно рейсфедеры), приникало к репродукторам и замирало перед черными тарелками, источниками информации и эстетического наслаждения. На этом сообщении, свидетельствующем о безграничной любви советского народа к искусству художественного слова и имеющем более чем косвенное отношение к теме ВДНХ, ставлю долгожданную точку.

Историческая справка: открытие ВСХВ (Всесоюзной сельскохозяйственной выставки) состоялось 1 августа 1939 года. Эмблема выставки вовсе не «Рабочий и колхозница» работы Веры Мухиной, а «Колхозница и тракторист», изваянные скульптором Орловым и вздымающие над головами гигантский сноп. Именно эта пара увенчивает собою центральный выставочный вход. В 1954 году ВСХВ переименовали в ВДНХ, в 1992 году ВДНХ переименовали в ВВЦ, а в 2014 году нам возвратили ВДНХ, ибо все, как известно, возвращается на круги своя.

И еще: якобы, главный архитектор ВСХВ Вячеслав Константинович Олторжевский задумал сделать выставку не просто культурным центром Советского Союза, но центром Вселенной. Если посмотреть на генеральный план ВСХВ, видно, что площадь механизации – центр выставки, напоминает солнце, вокруг которого расположились девять планет. От Площади механизации, как от библейского Древа Жизни, разбегаются четыре источника, которые в точке пересечения, как в системе координат, образуют начало всех начал. Эта система сформирована с математической точностью наподобие египетских пирамид и заключена в правильный восьмиугольник – христианский символ обновления и обретенного райского блаженства. Все эти знаки сочетались с огромным крестом и символами буддийских и индуистских мифов. Вот такой замысел, такая история…

КОНТАКТЫ ДЛЯ ГОСТЕЙ ВДНХ:
Телефон: +7(495)544-34-00
Эл. Почта: info@vdnh.ru

КОНТАКТЫ ДЛЯ ЖУРНАЛИСТОВ:
Телефон: +7(495)748-34-20
Эл. Почта: press@vdnh.ru


БИЛЕТЫ
НА МЕРОПРИЯТИЯ ВДНХ